Валерий Брюсов. Зеркало теней. II. Объятия снов

Земная жизнь кругом объята снами.
Ф. Тютчев

СОН.

Ты вновь меня ведешь, и я в отдаленьи, робко,
                    Иду за тобой, —
Сквозь сумеречный лес, среди трясины топкой,
                    Чуть видимой тропой.

Меж соснами темно; над лугом тенью бледной
                    Туман вечерний встал;
Закатный свет померк на выси заповедной
                    Даль оградивших скал.

Мне смутно ведомо, куда ведет дорога,
                    Что будет впереди…
Но если шаг порой я замедляю, — строго
                    Ты шепчешь мне: иди!

И снова мы пройдем по кручам гор, по краю
                    Опасной крутизны.
Мир отойдет от нас, и снова я узнаю
                    Все счастье вышины.

На горном пастбище, меж сосен оголенных,
                    Сквозь голубую тень,
Мне явится, с крестом среди рогов склоненных,
                    Таинственный олень.

Ты вскрикнешь радостно; в свои надежды веря,
                    Ты сделаешь мне знак;
И будет озарен крестом лесного зверя
                    Вдруг отступивший мрак.

Расслышу с грустью я, как ты, склоняясь всем телом,
                    Прошепчешь мне: молись!
Я руку подыму с привычным самострелом…
                    Стрела взовьется ввысь…

Вдруг пропадет олень; со стоном безнадежным
                    Исчезнешь ты; а я
Останусь, как всегда, спокойным и мятежным,
                    Ответный вздох тая.

7 января 1910

КОШМАР.

Эту женщину я раз единый видел.
Мне всегда казалось: было то во сне.
Я ее любил; потом возненавидел;
Вновь ее увидеть не придется мне.

С ней вдвоем мы были где-то на концерте,
Сближенные странно радостной мечтой.
Звуки ясно пели о блаженстве смерти,
О стране, где сумрак, тайна и покой.

Кончилась соната. Мы перебежали
Яркий блеск фойе и залы тихой мглы.
Промелькнули лестниц темные спирали,
Нижних переходов своды и углы.

Наконец, пред дверью, почернелой, низкой,
Словно сговорившись, стали мы вдвоем.
Кто-то мне твердил, что цель исканий близко…
Задыхаясь, тихо, я сказал: «умрем!»

Женщина поспешно дверь открыла. Смутно
Озарились глуби сумрачных углов.
Комната была пустой и неприютной,
У стены направо высился альков.

И движеньем быстрым, — делая мне знаки
Следовать за нею, — женщина вошла,
Распустила косы, хохоча во мраке,
На постель припав, любовника ждала.

Раненой больно, сердце вдруг упало.
Помню вновь проходы, отблеск на стене…
Я вернулся к людям, к свету, к шуму зала…
Мне всегда казалось: было то во сне.

Январь 1910

БЕССОННИЦА.

Луна стоит над призрачной горой;
Неверным светом залита окрестность;
Ряд кипарисов вытянулся в строй;
Их тени побежали в неизвестность.

Она проснулась и глядит в окно…
Ах, полночь все странней и идеальней!
Как давит бедра это полотно,
Как мало воздуха в знакомой спальне!

Она молчит, и все молчит вокруг,
Портьеры, дверь, раздвинутые ставни.
И рядом спит ее привычный друг,
Знакомый, преданный, любовник давний.

Он рядом спит. Чернеет борода
И круг кудрей на наволочке белой.
Он равномерно дышит, как всегда;
Под простыней простерто прямо тело.

Луна стоит. Луна ее зовет
В холодные, в свободные пространства.
В окно струится свет, и свет поет
О тайной радости непостоянства…

Встать и бежать… Бежать в лучах луны,
По зелени, росистой, изумрудной,
На выси гор, чтоб сесть в тени сосны,
И плакать, плакать в тишине безлюдной!

Под простыней тревожно дышит грудь,
Мечты влекутся в даль и в неизвестность…
Луна плывет и льет живую ртуть
На сонную, безмолвную окрестность.

8 декабря 1909 — 10 января 1910

РАДОСТНЫЙ МИГ.

…тот радостный миг,
Как тебя умолил я, несчастный палач!
А. Фет

Когда, счастливый, я уснул, она, —
Я знаю, — молча села на постели.
От ласк недавних у нее горели
Лицо, и грудь, и шея. Тишина
Еще таила отзвук наших вскриков,
И терпкий запах двух усталых тел
Дразнил дыханье. Лунных, легких бликов
Лежали пятна на полу, и бел
Был дорассветный сумрак узкой спальной.
И женщина, во тьме лицо клоня,
Усмешкой искаженное страдальной,
Смотрела долго, долго на меня,
Припоминая наш восторг минутный…
И чуждо было ей мое лицо,
И мысли были спутаны и смутны.
Но вдруг, с руки венчальное кольцо
Сорвав, швырнула прочь, упала рядом,
Сжимая зубы, подавляя плач,
Рыдая глухо… Но, с закрытым взглядом,
Я был простерт во сне, немой палач.
И снилось мне, что мы еще сжимаем
В объятиях друг друга, что постель
Нам кажется вновь сотворенным раем,
Что мы летим, летим, и близко цель…
И в свете утреннем, когда все краски
Бесстыдно явлены, ее лица
Не понял я: печати слез иль ласки
Вкруг глаз ее два сумрачных кольца?

1910–1911

ПРИЗРАКИ.

Огни погашены и завеса задвинута
У черного окна; мрак зыблется едва.
В порыве тягостном бессильно запрокинута
Ее упавшая с подушки голова.

Протянута рука, и пальцы, крепко сжатые,
Впились мучительно в извивы простыни.
Все те же облики, знакомые, проклятые,
Кивают из углов и движутся в тени.

Как много их сошлось! И все, с проклятьем, признаны!
Все права требуют предстать опять пред ней!
Как волшебником неумолимым вызваны
Ряды насмешливых и горестных теней?

Вот первый. Ты пришел напомнить незабвенное,
Боль раннего стыда и горечь юных слез?
Что ж, торжествуй! склони свое лицо надменное! —
Взошли те семена, что тайно ты принес!

И ты здесь, юноша, в рубашке окровавленной?
Ты нежно говорил о счастьи и любви…
Что шепчет голос твой, рыданьем долгим сдавленный?
Не проклинай, прости, вновь близкой назови…

И ты, старик? Ты — бред. Была душа изранена,
Ласкать иль умереть казалось все равно.
Ты был противней всех, сатир с лицом Сусанина,
И было хорошо с тобой упасть на дно!

И, безымянный, ты?.. Вагон… поля Германии…
Оторванность от всех, и пустота в душе…
И после жгучий стыд, в глухом, ночном молчании…
Прочь! крашеный паяц! всесветное клише!

Еще, еще один! печальный и застенчивый,
Полуребенок, лик — влюбленного пажа.
Как верилось тебе! О нет, нет, не развенчивай
То божество, что сам ты увенчал, дрожа!

И ты? ты также здесь? Уста кривит презренье?
Нет, на колени став, проси прощенья, плач!
В толпе неистовой ты смеешь клясть всех менее:
Здесь жертва брошена, — и ты ее палач!

Но сколько здесь других! О вы, глаза бесстыдные,
Вы, руки жадные, вы, жала алчных губ!
Позорные мольбы и радости обидные
Вонзайте, как тогда, вонзайте в теплый труп!

Пред вами он лежит, бессильный и поверженный;
Сдавила грудь плита невозвратимых лет…
Так пусть звучит кругом лемуров смех, чуть сдержанный,
Их злое торжество во славу их побед!

Глумитесь над душой, вам лгавшей и обманутой,
Над телом, чьим огнем вы были зажжены!
Столпитесь вкруг нее, во тьме, с рукой протянутой,
Кричите, что вы все, все ей оскорблены!


Опубликовано

в

от